Диляра Тасбулатова. Михаэль Ханеке: Эмигрант. февраль, 2007
Наверное, главный эпитет, при помощи которого можно
определить творчество австрийца Михаэля Ханеке, - "антибуржуазный". Вот
уже который год он смущает смокинговую каннскую публику своими шокирующими
драмами, начиная с "Забавных игр" - непереносимого зрелища, с которого
сбегали даже закаленные кинокритики. Почти такой же шоковый эффект
произвела его "Пианистка", поставленная по роману Эльфриды Елинек,
соотечественницы Ханеке. И Елинек, и Ханеке у себя на родине своего рода
аутсайдеры, чье творчество вызывает устойчивую ненависть у местных
обывателей и особенно у австрийского истеблишмента. Еще бы: оба не устают
напоминать своим соотечественникам, прямо или косвенно, что именно Австрия
была родиной Гитлера и фашизма как вероучения, оба клеймят самодовольство
и тупость правящего класса и никогда не идут на компромиссы. Впрочем,
судьба Елинек сложилась более благополучно: после того как она получила
Нобелевскую премию, ее оппоненты попритихли. Зато Михаэлю Ханеке пришлось
эмигрировать во Францию, где, как он утверждает, "гораздо легче дышится".
Видимо, так оно и есть: в Париже австрийский режиссер нашел
единомышленников-интеллектуалов, которые понимают его и принимают. При
том, что от Ханеке можно ожидать чего угодно: в "Пианистке" он расправился
с носителями австрийской "духовности", исполнителями классической музыки,
а в своей новой картине "Скрытое" Ханеке впрямую нападает уже на
французов, напоминая им некоторые позорные страницы их истории, в
частности события 1961 года, в результате которых погибло много алжирцев.
Отголоски этих событий отзовутся на судьбе мирной французской семьи.
Главный герой, интеллигентный человек, литературовед, в свое время из
ревности оговорил взятого на воспитание мальчика-алжирца, родители
которого погибли во время алжирской резни. И вот теперь покой его семьи
нарушает некто невидимый, снимающий на пленку подробности ее бытования.
Снимает и ежедневно присылает кассеты, травмируя несчастных. Интересный
метод: трудно различить, когда мы видим съемку, произведенную
злоумышленником, а когда - собственно фильм, снятый Ханеке. И только к
середине начинаешь понимать, что это без-отказный, более того -
символический прием. Режиссура по Ханеке ничем не отличается от
вуайеризма, подглядывания, и в конце концов в результате пристального
наблюдения способна вскрыть механизм человеческой природы. Возможно,
поэтому - несмотря на сопутствующие "Скрытому" скандалы - в Канне картина
получила приз за лучшую режиссуру. Корреспонденту "Итогов" удалось
встретиться с Михаэлем Ханеке и задать несколько вопросов.
- Господин Ханеке, на Каннском фестивале многие, особенно
представители французской интеллигенции, были смущены вашим фильмом.
Кое-кто даже обвинял вас в том, что вы клевещете на страну, которая вас
приютила...
- Конечно, это больной вопрос, задевающий самую сердцевину
европейской цивилизации. По крайней мере, в том виде, в каком она сейчас
существует. Я мог бы сказать, что ни французы, ни алжирцы здесь ни при
чем, что это картина о вине и ее последствиях, о личной ответственности
каждого перед каждым. И хотя все это тоже есть в моем фильме, алжирский
вопрос нельзя снять с повестки дня. Мой герой, которого играет Даниэль
Отой, этакий забывчивый и благополучный интеллигент, недаром принимает
снотворное и ложится спать, чтобы забыть все, что с ним произошло. Так
называемый просвещенный мир поступает точно так же - откупается от третьих
стран и полагает, что отныне все в порядке, можно не беспокоиться. Лечь
спать с чувством выполненного долга.
- Тем не менее многим показалось, что это уж слишком -
возлагать вину за все злодеяния Франции на шестилетнего мальчика, из-за
детской ревности которого его названного брата отправили в
интернат...
- Если понимать буквально, то, разумеется, это "слишком".
Если как метафору - то в самый раз.
- Многих интересует также, кто же посылал эти кассеты?
Фильм не дает разгадки.
- Не важно. Но не сумасшедший, это точно. Пусть каждый, кто
посмотрит фильм, включит воображение. Я специально не даю никаких
разгадок, ни на чем не настаиваю, чтобы у зрителя возникла возможность
собственной интерпретации.
- Видео у вас всегда связано с образом насилия. Скажем, в
"Видеопленках Бенни" (где подросток подробно записал убийство и агонию
подружки с помощью видеокамеры)...
- Видите ли, насилие в современном обществе становится все
более безличным, не таким романтизированным, каким его хотят представить
некоторые авторы, например Тарантино. Таким же, как эффект ТВ или видео,
как трансляции в живом эфире казней, убийств, разгона демонстраций и
прочего. Это всего лишь констатация свершившегося факта. Другое дело, что
эта констатация порой провоцирует насилие. Между ними существует
взаимосвязь, я убежден в этом. А тот мальчик, хладнокровно убивший девочку
- чтобы посмотреть, как оно будет, - в каком-то смысле отнюдь не злодей.
То есть злодей, который этого не осознает. Он не снедаем ни комплексами,
ни чувством потерянности или вины, которую нужно на ком-нибудь выместить.
Он пуст, абсолютно пуст. Человек вне морали, до морали. Не обремененный
"химерой совести".
- Свято место пусто не бывает? То есть на это святое
место, если оно не занято, всегда придет зло?
- Да, это так. К сожалению. И моя задача этот процесс
разрастания зла зафиксировать.
- Брр... У меня аж мурашки пошли...
- (Смеется.) Не бойтесь.
- Поскольку я из России, мне немного странно думать, что
антропологическая катастрофа, которую вы фиксируете в своих картинах,
свершилась, по вашей мысли, именно в Европе. Нам-то всегда казалось, что
послевоенная Европа - в каком-то смысле образец гуманизма, добросердечия,
сочувствия к малым. И главное - терпимости.
- Мне трудно осознать ваш опыт. Возможно, он еще более
чудовищный, чем мой собственный. И тем не менее насчет "терпимости" я бы
поостерегся. Моя эмиграция, отъезд из Австрии, - блестящее тому
подтверждение. Европейцы бывают терпимыми только до определенного уровня.
Когда не задеваешь какие-то важные для них, табуированные вещи.
- Как это делает ваша соотечественница Эльфрида
Елинек?
- И она в частности.
- Что, по-вашему, означает Нобелевская премия, врученная
Елинек? При том, что культура этой страны какое-то время была в
забвении?
- Хотя, как вы знаете, я внутренне порвал с Австрией, мне,
разумеется, приятно, что устремления австрийских художников, и Елинек в
том числе, так высоко оценены. Что вектор мировой культуры - каким-то
неожиданным образом - вдруг сместился в Австрию. Действительно, одно время
об Австрии как будто забыли, хотя это страна разветвленной, богатейшей
культуры. Самому мне трудно судить, в какой традиции я работаю. Но
вероятно, все же в австрийской, в какой же еще? В частности, меня иногда
попрекают в отсутствии юмора - мол, австрийцы всегда сумрачны, и, как
австриец, свои "диагнозы" я всегда ставлю без тени улыбки. Да, это так,
мне не до смеха.
- В жизни вы производите совсем другое впечатление. Пока
мы беседовали, вы все время улыбались...
- Это чтобы снять напряжение (смеется).
- Не обидно, что вам в очередной раз не досталась "Золотая
пальмовая ветвь"?
- Я отнесся к этому спокойно. Вы же знаете, в таких случаях
всегда говорят: мол, фестиваль - это лотерея, игра случайностей и прочее,
прочее. Правда, из уст победителя никогда такого не услышишь: скромные
триумфаторы просто благодарят, что "оценили их усилия", нескромные хвалят
жюри за отменный вкус. И это нормальная человеческая слабость, обычное
тщеславие. В этом есть даже что-то трогательное.
Взято с сайта журнала Итоги
|
